Архив рубрики: Социология

Социология, социологические исследования

Счастье привалило

 

ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ОПТ

близнецы

Сложности с близнецами
Иллюстрация: zerut.ru

— Привет! Жена родила?
— Родила.
— Кого?
— Близнецов.
— Круто! Поздравляю! На кого похожи?

Читать далее

.

Жизнь содержанок уже никогда не будет прежней

Нефтедоллары внесли свои особенности в жизнь зарабатывающих мужчин и окружающих их женщин. Особенно в Москве

// chaskor.ru

// chaskor.ru

Благодаря удачной мировой конъюнктуре последние 15 лет доходы позволяли обеспечить достойную жизнь в столице не только себе и своей семье: жене, детям и собаке, но и содержать на стороне хорошенькую студентку, секретаршу, покровительствовать начинающей актрисе, певице, дизайнеру или даже завести вторую семью. Некоторые, более бережливые, привозили любовниц из российской провинции в надежде сэкономить на запросах. Об алчности москвичек, особенно лимитчиц из СНГ ходят легенды в стиле «еб»ть и грабить», а девушка из Барнаула, еще не успев развратиться столичными нравами, может год, а то и два прожить в Москве на 100-150 тыс. руб. в месяц.

Однако при нынешней экономической ситуации эти легкие «нефтяные» деньги уходят так же быстро, как и приходят. И вот уже еле-еле хватает, чтобы закрыть ипотеку, взятую на квартиру для девятнадцатилетнего сына или перекредитовать компанию. Мужчины как никогда задумались об оптимизации расходов. И жизнь московских содержанок уже никогда не будет прежней.

Главный макроэкономический тренд — инфляция — начал сказываться на привычной модели потребления

Повышение цен, например, на одежду, происходит не мгновенно, не исключено, что уже после сезона скидок в январе вешалки многих московских магазинов, работающих с импортом, опустеют: по новым ценам законные жены в целях экономии семейного бюджета не станут покупать люксовые товары, и бизнес перестанет с ними работать. Тогда где брать модные шмотки любовницам, если поток новых коллекций вожделенных брендов, тоннами приходивший в ЦУМ, ГУМ и Столешников иссякнет?

Читать далее

Почему у женщин нет ни стыда, ни совести, ни мозгов?

Сергей Мостовщиков. Почему у женщин нет ни стыда, ни совести, ни мозгов?

open.az

open.az

Всякому приличному мужчине, к сожалению, следует время от времени думать о женщинах. А то он покроется прыщами, и у него от напряжения лопнут глаза. Такой мужчина довольно скоро станет неприятным и со временем умрет, оставив в наследство потомкам пачку недоеденных витаминов, коллекцию марок и пластмассовую расческу.

Поэтому остальным мужчинам следует периодически, до нескольких раз в месяц, думать о женщинах. Это может принести им облегчение, хотя, честно сказать, недолгое. Дело в том, что думать о женщинах неприятно. Едва только взявшись за это занятие, всякий мужчина понимает: у женщин нет мозгов, стыда и совести. А кому такое понравится? Впору собирать марки и есть витамины.

Многие спрашивают в этой связи: как быть? Отвечаю: никак. Спасения нет. Летальный исход неизбежен. У женщин действительно нет ни мозгов, ни стыда, ни совести, поскольку они им не нужны. Наблюдения за женщинами показывают: в течение всей своей жизни они делают всего несколько вещей. А именно: маникюр и звонок по телефону с вопросом «Ты где?». Все остальное – истерики и критические дни. Для этого, конечно, ни стыда, ни совести не требуется. Не говоря уж о мозгах.

Едва родившись, любая женщина сразу закатывает истерику. Она кричит как полоумная, воет как белуга. Люди носят ее на руках, сюсюкают, пуськают, тетехают и тютитюкают. А она знай себе орет как ненормальная. Глаза навыкате, руки дрожат: а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а-! Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Подите все от меня-а-а-а-а-а! Ы-ы-ы-ы-ы-ы!

Устав кричать, женщина начинает делать себе маникюр. Это единственное занятие, которое может отвлечь ее от истерики. Если женщина не кричит и не делает маникюр, значит, она выщипывает брови. В среднем, женщина тратит на маникюр семнадцать лет, восемь месяцев, три дня, сорок семь минут и двадцать секунд своей жизни. Остальное время она кричит и выщипывает себе брови.

Трудность, однако, в том, что жизнь сложнее и дольше. Поэтому женщине приходится худеть и толстеть. Нет ни одного существа на белом свете, которое могло бы худеть и толстеть. Цветы – пахнут, деревья – гнутся, птички – свистят, солнце – светит. Женщина же постоянно худеет и толстеет, и это доводит ее до исступления. Она говорит:

– Господи, кажется, я потолстела. – И закатывает истерику.

Когда вы пытаетесь успокоить женщину и говорите, что она вовсе не потолстела, а даже как-то похудела, она говорит:

– Господи, как же я похудела! Смотреть не на что! – И закатывает истерику.

Читать далее

Разрешенные промилле искусственно задерживают

Дураки и дороги

Правительство РФ искусственно задерживает законопроект, разрешающий в России допустимую норму алкоголя в крови водителя на уровне 0,2 промилле.

С таким мнением выступил автор документа глава аппарата Общероссийского народного фронта и член фракции «ЕР» Вячеслав Лысаков, сообщают «Известия».

По его словам, правительство делает все, чтобы не допустить поправки в законодательство до рассмотрения Госдумой. «Мой законопроект лежит в правительстве мертвым грузом, чтобы дать ему ход, нужно заключение Белого дома. Я направил свои предложения еще 15 октября. По закону ответ правительства должен прийти не позднее, чем через месяц, но до сих пор никакой реакции не было», — отмечает Лысаков.

Автор законопроекта отмечает, что даже отрицательный отзыв позволил бы рассмотреть документ в парламенте, в то время как сейчас о нем просто стараются забыть. Поправки, разрешающие водителям 0,2 промилле, прямо противоречат другому законопроекту, и дальше запрещающему даже минимальное содержание алкоголя в крови водителя и вводящему минимальный штраф за езду в пьяном виде на уровне 200 тыс. рублей. Интересно, что этот законопроект недавно получил отрицательный отзыв Верховного Суда РФ, в котором сказано, что поправки не предусматривают изменений законодательства, обеспечивающих комплексный подход.

Напомним, недавно председатель Правительства РФ призвал как можно скорее принять закон, ужесточающий ответственность за управление автомобилем в нетрезвом виде.

Читать далее

Больные шизофренией предпочитают интеллектуальный юмор

Мышление у больных шизофренией нарушается по другому принципу – они совершают обобщения по каким-то неявным признакам. Рисунок больного шизофренией (www.ng.ru)

Ежегодно официально за психиатрической помощью в России обращаются 8 млн. граждан. 3% населения страдают депрессией и 1% – шизофренией. В соседнем Китае ситуация еще более напряженная: шизотипические расстройства встречаются у более чем 4 млн. китайцев. И при этом до сих пор нет удовлетворительного, общепринятого всеми учеными и медиками определения, что же такое шизофрения. Именно поэтому так ценны любые новые исследования, приближающие нас к разгадке тайн этого психического недуга. Тем более если это исследование носит очень неожиданный характер – «Нарушения чувства юмора при шизофрении и аффективных расстройствах». Такая работа выполнена на кафедре нейро- и патопсихологии факультета психологии МГУ им. М.В.Ломоносова. Об этом – беседа с автором исследования кандидатом психологических наук Аленой Ивановой.

– Алена Михайловна, а из какого определения шизофренических расстройств исходили вы, приступая к изучению такой интригующей темы, как «Нарушения чувства юмора при шизофрении и аффективных расстройствах»?

– Очень характерно, что первый вопрос, который вы мне задали, касается не того, что такое юмор, а что такое шизофрения. Это очень показательно: что про юмор спрашивать – и так все понятно! У каждого по поводу юмора есть свое собственное представление.

– А разве не так?

– Действительно, каждый уважающий себя философ, начиная с античных времен, что-нибудь про юмор да сказал. Традиционно принято изучать юмор в лингвистике, литературе. А вот экспериментальная наука заинтересовалась юмором относительно недавно. Это относится не только к психологии, но и, например, к прикладной лингвистике, или исследованиям искусственного интеллекта. Комическое, юмор постепенно выделяется в самостоятельный предмет изучения, о чем свидетельствует появление тематических ассоциаций, таких как Американская ассоциация по изучению юмора (American Humor Studies Association) и Международное общество изучения юмора (International Society for Humor Studies).
Читать далее

История острова Дадо

 

Лемуры симпатичны, к тому же – хорошие рассказчики.

Как звери строили демократию с человеческим лицом

В издательстве МГО Союза писателей России выходит книга «Остров Дадо. Суеверная демократия» автора, которой подписался «Саша Кругосветов». Это остроумная сатира – столь редкий сегодня жанр. Книга написана в игровой манере, в ней чувствуются переклички и со Свифтом, и с Оруэллом. Предлагаем отрывок из этого произведения.

Однажды, когда после долгого путешествия корабль «Быстрые паруса» возвращался к родным берегам, в зоне видимости показалась большая земля, занимавшая весь горизонт с севера на юг.
Юнга, первым заметивший берег, спросил удивленно:
– Неужели это Африка? Мне казалось, что до Африки еще очень далеко.
– Не удивляйся, Юнга, – ответил Штурман, – это еще не Африка. Просто очень большой остров, настоящий материк в миниатюре. Таких больших островов всего два или три. А называется он на одних картах – Майдан, на других – Майданскар.
На острове произрастают не встречающиеся в других местах виды баобабов, пальм и бамбука. Столь же уникален и животный мир острова. Большинство животных Майдана нельзя найти в других местах нашей планеты. Это хорьковые кошки – фоссы и фаналуки. Лемуры, очаровательные полуобезьяны с острой лисьей мордочкой, большими круглыми глазами, приспособленными для ночной жизни. Хамелеоны, столь необычные, будто существа с другой планеты, экзотические игуаны, некоторые виды которых имеют третий глаз на темени. Еще здесь есть самые большие и самые красивые бабочки, ярко разрисованные древесные лягушки, помидорные жабы. Этот список можно продолжать очень и очень долго, а остров с равным успехом мог бы называться и островом Лемуров, и островом Хамелеонов, и островом Бабочек, и островом Орхидей. Но он назывался островом Дадо.
Из-за полной изоляции от жизни планеты на острове замедлилась эволюция растений и животных. Однако происходило что-то другое, и долгий период изоляции не прошел даром. Вместо эволюции видов развивались общественные отношения обитателей острова. В течение многих и многих тысячелетий вынужденного совместного проживания животных организация их звериного сообщества улучшалась, постепенно совершенствовалась и достигла в конце концов необыкновенных высот. Управление этой страной зверей осуществляется теперь, как во Франции или как в Англии, парламентом, избираемым всеми обитателями этого необычного острова, имеющими равные права. Все могут избирать, и все могут быть избранными. Все, начиная с огромного крокодила и заканчивая самой маленькой мошкой – москитом или комариком. Вот так устроена эта демократия (народовластие) животного мира, демократия, которой уже миллионы лет.
Капитан Александр неплохо знал Майдан. У него был здесь друг – большой, пухлый, короткохвостый лемур Индри. Очень обаятельный, носил тельняшку, недурно пел и играл на гитаре. Для товарищей-лемуров он был свой в доску. И звали его попросту – Серега!
Казалось, все силы природы были направлены на достижение максимального очарования этого лемура по имени Серега. Лемуры подражали Сереге. Он был несомненным лидером и активно участвовал в процессах становления народовластия в стране. Он создал и возглавил партию лемуров «Справедливый Майдан» (СПАМ). И привел ее в парламент. Лозунги партии: «Равные права – всем избирателям!» и «Есть насекомых – несправедливо!». Какие лозунги! Какие слова! Политика лемуров была подобна их пению: громкая какофония, мороз по коже – и никакого результата.

Читать далее

Природа смеха или философия комического

Смех рождается и существует в зоне контакта: личностей и социальных групп, культур и эпох, центра и маргиналий.

Такую же зону контакта представляет собой теория комического, объединяющая сферы широкого ряда наук и высвечивающая различные уровни смешного — от языковой игры до глобальных философских построений. Каждый из этих уровней обладает собственной логикой и способностью выстраивать уникальные ассоциации и образцы смешного. При этом предложенные модели не замкнуты и не дискретны: переплетаясь между собой, уточняя друг друга, они образуют сложную, но цельную систему.

Начинать изучение смеха проще с чистого листа: любая авторитетная концепция комического — Аристотеля, Артура Шопенгауэра, Анри Бергсона, Михаила Бахтина — выводит на широкий проторенный путь, где почти каждый перекресток и поворот снабжены указателем и где все частные вопросы находят правдоподобное разрешение. Однако — и в этом состоит парадоксальность исследований — чем дальше продолжается этот путь, чем больше явлений, ситуаций и событий вовлекаются в область рефлексии по поводу смеха, тем сложнее представляется природа смешного и тем больше вопросов остаются без ответа: не все проявления смешного укладываются в определения, не всегда они легко отделяются от массы разнородных явлений.

В данных обстоятельствах возможны два основных варианта действий. В первом из них разнородные дефиниции смеха, предложенные историей за тысячелетия существования теории комического, объединяются на основе каких-либо общих признаков[1]. Полученная концепция при условии качественности объединения будет прекрасно работать с комическими явлениями, целиком охватывая весь широкий диапазон проявлений смеха. «Объединительный вариант» особенно удобен в эмпирических исследованиях, например в лингвистике смеха, где гиперболы, литоты, зевгмы и прочие языковые средства можно подвести под «противоречие двух содержательных планов» или/и «безвредную ненормальность». При этом, однако, не всегда принимается во внимание, что не всякое противоречие комично и не всякое безвредное отклонение от нормы вызывает смех: так, смешным не будет плохой почерк или старое обветшалое здание в районе новостроек; более того, стандартные средства создания комического эффекта — те же гиперболы и литоты — с не меньшим успехом можно применять для создания атмосферы грусти, тревоги, трагичности или страха — чувств, не только далеких от смешного, но во многом противоположных ему.

Второй возможный вариант изучения смеха предполагает отказ от структурности, четких дефиниций и претензий на окончательность разрешения проблемы. Теория рассматривается уже не как прямой магистральный путь, а, скорее, как «сад расходящихся тропок», где реализуются все возможные вариации и каждая из тропок дает начало новым развилкам, пересекаясь с другими тропинками или расходясь с ними навсегда. Центр этого сада — то место, откуда исследователь начинает свой путь, может находиться на любой из развилок, поскольку бесконечность вариаций и исходов делает само понятие центра «смехового лабиринта» невозможным: структура заменяется бесструктурностью. В подобных условиях исследование смеха превращается в сборник разнородных очерков или эссе, объединенных, что бы при этом ни утверждалось, единственной общей темой: принципиальной невозможностью определения смешного. Несомненный плюс этого подхода состоит в изначальной свободе философа, не ограниченного рамками строгих теорий, что позволяет непредвзято взглянуть на смех и увидеть в нём нечто существенное. Очевидный минус — в признании тщетности усилий однозначно описать смешное, поскольку исследование о бесполезности определения смеха бесполезно или, по крайней мере, малополезно для общей теории комического.

Жесткая структура дефиниций и иррациональный лабиринт ризомы — две крайности теории. Истина, пусть и достаточно относи тельная, находится в области золотой середины, описывая смех как единство в разнообразии и множество в целостности. Это значит, что некая исходная точка исследования, а именно рабочее определение смеха, должна существовать, не строясь при этом только на базисе «сухих» логических противоречий: необходимо каким-то образом выразить эмоционально-чувственные, социальные, ценностные, культурные смыслы и подсмыслы, обусловливающие наше желание или нежелание рассмеяться. Такое определение должно не только не ограничивать исследователя, но в то же время быть достаточно ясным, чтобы не дать запутаться в глобальных концепциях иррационального «смехового лабиринта». Иными словами, смех следует представить не как прямой путь и не как лабиринт, а как нахождение кратчайшего пути выхода из лабиринта.

Читать далее

Литературные определения иронии

Иро́ния (от др.-греч. εἰρωνεία — «притворство») — троп, в котором истинный смысл скрыт или противоречит (противопоставляется) смыслу явному. Ирония создаёт ощущение, что предмет обсуждения не таков, каким он кажется.

По определению Аристотеля, ирония есть «высказывание, содержащее насмешку над тем, кто действительно так думает».

Ирония — употребление слов в отрицательном смысле, прямо противоположном буквальному. Пример: «Ну ты храбрец!», «Умён-умён…». Здесь положительные высказывания имеют отрицательный подтекст.

Другие определения иронии из литературных источников:

Свобода начинается с иронии.
Виктор Гюго

Ирония — оружие слабых. Сильные мира сего не имеют прав на неё.
Хуго Штейнхаус

Ирония — это оскорбление, переодетое комплиментом.
Эдуард Уиппл

Ирония — последняя стадия разочарования.
Анатоль Франс

Ирония, не зная правды, учит тому, как без правды жить.
Петр Вайль и Александр Генис

Самоирония, отказ от иллюзий и предрассудков делают нас, быть может, свободнее, но не сильнее.
Анри Амьель

Читать далее

Притча как понятие

При́тча — это малый поучительный рассказ в дидактико-аллегоричном литературном жанре, заключающий в себе моральное или религиозное поучение (премудрость).

Близка к басне; в своих модификациях — универсальное явление в мировом фольклоре и литературе.

Жанр эпоса: небольшое повествовательное произведение назидательного характера, содержащее религиозное или моральное поучение в иносказательной (аллегорической) форме. Близка к басне, но отличается от неё широтой обобщения, значимостью заключённой в притче идеи. В притче нет обрисовки характеров, указаний на место и время действия, показа явлений в развитии: её цель не изображение событий, а сообщение о них. Притча часто используется с целью прямого наставления, поэтому включает объяснение аллегории. Широкое распространение получили притчи с религиозным содержанием («поучением»), например, «Притчи Соломона», новозаветные притчи о десяти девах, о сеятеле и др.

Эпический жанр в литературе XIX—XX веков, в основе которого лежит принцип параболы; характеризуется предельной заострённостью главной мысли, выразительностью и экспрессивностью языка. К жанру притчи обращались Лев Толстой, Франц Кафка, Бертольд Брехт, Альбер Камю и др.

Библейские притчи

Основным источником притчевых структур в европейской литературе является Новый Завет. В Ветхом Завете нет ещё того чёткого жанрового образования, которое принято называть притчей. Отдельные сюжеты, например, об Иове, Аврааме и т. д. тоже можно условно назвать притчами, но в них ещё нет окончательного разделения времени и вечности, принципиально отличающего евангельскую притчу.

Притчи Соломона — это скорее премудрость, «изложенная как житейский совет, обоснованная волей единого Бога, придающий мудрости объективный и непреходящий характер» . Но толкование их по характеру не идентично евангельскому. Толкования, которые Иисус Христос дает своим притчам, говорят о вечной, небесной, истинной, духовной жизни, а соломоновы притчи целиком обращены к повседневной бытовой и ритуальной практике человека. Фабула, связующая земное, временное и небесное, вечностное, фабула, говорящая об индивидуальном нравственном выборе и индивидуальной ответственности за этот шаг — вообще отсутствует.

Толкование в евангельской притче — это её суть, главная задача фабулы проиллюстрировать толкование. Евангельская притча призвана сделать более «осязаемыми» какие-либо истины, идеи христианства. То есть существуют некие элементы сознания, не доступные чувственному человеческому восприятию, ведь и Бога, и Царствие Небесное нельзя ни увидеть, ни объять разумом, а притча делает эти идей, принципиально лишенные зрительного и осязательного образа, «видимыми и ощутимыми». В притче происходит постепенное развоплощение земных реалий в сторону духовной абстракции. В евангельской притче толкование — часть неотъемлемая, в отличие от последующих эпох.

Читать далее

Юмор как понятие. Версия 2006 года

Юмор — (англ. humour – юмор, нрав, настроение), особый вид комического, такое отношение к предмету изображения, когда внешне комическая трактовка сочетается с внутренней серьёзностью. Например, юмористический рассказ А. П. Чехова «Смерть чиновника» содержит не только насмешку над Червяковым, над его опасениями и попытками извиниться, но и подводит читателя к мысли о трагизме судьбы этого человека, о его жалкости и ничтожности, в которых виноваты и окружающее его общество, и он сам. Юмор открывает истинную природу вещей, сущность явлений оказывается противоположна внешнему выражению: безумное оборачивается мудрым, ничтожное становится возвышенным.
Своеобразие юмора выявляется в сопоставлении его с другими видами комического. В отличие от иронии, юмор скрывает не смешное под маской серьёзного, а серьёзное под маской смешного. Цель иронии – высмеять, она обидна, задевает того, на кого направлена; юмор более сложен. Так, в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» есть и юмор, и ирония. Образец иронии – насмешка над устоями светского общества:

Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть сумел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, счастья и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N.N. прекрасный человек.

Более мягкий и дружественный, юмор проявляется там, где автор говорит о любимых им героях: Онегине, Ленском, Татьяне:

В свою деревню в ту же пору
Помещик новый прискакал
И столь же строгому разбору
В соседстве повод подавал.
По имени Владимир Ленский,
С душою прямо геттингенской,
Красавец, в полном цвете лет,
Поклонник Канта и поэт.
Он из Германии туманной
Привёз учёности плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри чёрные до плеч.

Остроумие как вид комического основано на игре слов, неожиданном сближении понятий. Образец остроумия – известный анекдот о А. С. Пушкине, которому на одном из вечеров какой-то юноша, решив, что Пушкин пьян, заметил: «Что, Александр Сергеевич, у вас, кажется, мальчики в глазах?» – «И самые глупые», – ответил Пушкин. Юмор, в отличие от остроумия, не предполагает наличия двух сущностей, он изначально обращается к одному объекту, но видит в нём две противоположные и нерасторжимо связанные стороны: так, одновременно и смешон и трогателен Максим Максимыч в «Герое нашего времени» М. Ю. Лермонтова.
Сатира описывает пороки и недостатки, стараясь их исправить, а юмор видит в недостатках продолжение достоинств, а в достоинствах – продолжение недостатков. Например, обличение Н. В. Гоголем российской действительности в пьесе «Ревизор» и поэме «Мёртвые души» – сатирическое, т. к. автор безжалостно высмеивает глупость и продажность чиновников, их страх перед вышестоящим начальством, косность помещиков и т. д. Но в его повести «Старосветские помещики» описание привычек, пристрастий, распорядка дня Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны дано с мягким юмором, представляет смешную и в то же время идиллическую картину. Юмор не жесток, он терпим к чужим порокам и слабостям, в отличие от сатиры.

Читать далее

Юмор как понятие. Версия 1925 года

Юмор — латинское humor, немецкое humór, французское l’humeur обозначало жидкость и в старинной медицине обозначало четыре главных влажности организма, из сочетания которых и свойств выводились преобладающие настроения человека и его темпераменты. С течением времени, особенно с 18-го века, слово стало обозначать то дурное (у французов), то хорошее жизнерадостное (у англичан и немцев) настроение духа, а оно связалось особенно с английской и германской литературой. Сервантес дал гениальный образец юмора в «Дон-Кихоте» еще задолго до определения самого понятия, как и Шекспир в своих светло жизнерадостных комедиях вроде «Двенадцатой ночи», и в речах своих шутов и т. д. Существо юмора теснейшим образом связано с сущностью смеха (см.), как психологического явления; смехом разрешаются разнообразно окрашенные субъективные настроения творца художника пред лицом живой жизни, встречающей себе те или иные препятствия к своему свободному проявлению или течению. Смех — юмористичен, когда смеющийся ощущает некоторую сердечную близость с тем, что вызывает смех в нем, и явление воспринимается не только с той стороны, с какой оно заслуживает более или менее решительного осуждения, но и с других сторон, связанных с тем, что есть в явлении нормально жизненного и вызывающего сочувствие. Поэтому, юмор слагается из элементов и насмешки, и сострадания. Юмористическое восприятие жизни и явлений характеризует собою некоторый смешливый склад ума при чутком и мягком сердце, даже миронастроение, отличное от чисто сатирического склада ума и созерцания, в котором преобладает сухой и рассудочный мотив. Юмор сложен, и юморист часто столько же сочувствует явлению, сколько и осуждает его, и больше прощает, чем то может делать сатирик. Юмористический «смех сквозь слезы» — есть «возвышенное в комическом» и стоит на той высоте, с которой мелкие слабости, всем свойственные, или теряют свое значение, или оттеняют даже нечто великое. Нечувствительно юмор от смеха переходит к слезам, к трагическому, к скорби мировой. Пример — Дон-Кихот и Санчо-Панца, в образах которых из-за всей смехотворной нелепости их поступков и речей мало по малу встают глубоко трогательные и величественные черты высоких моральных побуждений — у Дон-Кихота — настоящий героизм и чистота принципов, у Санчо-Панцы трогательная преданность высшему, воплотившеемуся для него в его господине, и здравый ум, выбивающийся из-под грубой коры невежества. Другой пример — смех Гоголя, перерождающийся в вопль о «Мертвых Душах». Юмор в наиболее чистом виде трогает своею мягкою улыбкою, обращенною к вечным слабостям человеческого ума и сердца, и в противоположность резкому бичующему отношению сатиры к жизни, примиряет с жизнью. Наибольшее значение, вслед за Сервантесом, имел и имеет может быть у нас юмор англичанина Диккенса, произведения которого — обширные галлереи юмористических, часто необыкновенно забавных, но в то же время и глубокотрогательных образов. Юмор блистательно проявил себя в английском романе, еще начиная с Стерна и Фильдинга, а после Диккенса, у американца Марка Твэна. Немецкий юмор Жана-Поля, Фр. Рейтера, Раабе и других кажется нам, русским, несколько тяжеловесным. У французов при всей склонности, едва ли не национальной, к остроте и насмешке, подлинный юмор художественно проявил себя едва ли не в произведениях одного Альфонса Додэ с его Тартареном. Русский юмор в литературе представлен чрезвычайно богато, при чем переплетен со всеми разновидностями смеха, от легкого жизнерадостного до бичующей сатиры. Стихию юмора находим великолепно представленною и в русском романе и повести, и в драме и комедии, отчасти в басне Крылова с его лукавым смехом. До вершины мирового значения достиг юмор Гоголя, в его повестях и «Мертвых душах» и комедиях «Ревизор» и «Женитьба», юмор, переходящий в резкие сатирические образы и трагическое отчаяние о тщете мира. Великолепные образцы чистого юмора мы находим также у Пушкина («Летопись села Горюхина», «Граф Нулин» и множество страниц «Евгения Онегина» и повестей), и у Лермонтова (Максим Максимыч); Гончаров с его бессмертным Обломовым и при нем Захаром, так же, как юморист, стоит чрезвычайно высоко. Менее характерен юмор у Тургенева, и почти не играет роли у Толстого и Достоевского. К области чистого юмора относится и ряд произведений и страниц по преимуществу сатирика Салтыкова, и один из виднейших русских юмористов — Чехов, с его всегдашней иронической, но мягкой улыбкой.

В стихию русского юмора, через южан — Гоголя, Короленка, Чехова — заметно влился украинский юмор, а из чуждых влияний нужно считать Сервантеса (вознесенного Тургеневым) и Диккенса, переводами которого у нас зачитывались и великие, и второстепенные писатели и бесчисленные рядовые читатели. Но подлинные черты и свойства русского юмора, в отличие от сатирического обличительного смеха и от поверхностного комизма и зубоскальства, которым жила, так называемая, юмористическая печать, до сих пор не определены и не изучены. Чистая основа русского юмора, конечно, в корнях великорусского народного смеха, с его московским пошибом, с зубоскально-глумливым оттенком; она изумительно представлена в драме и комедии в речах героев Островского, также у Салтыкова, у Глеба Успенского, у Лескова, в «Свадьбе Кречинского» Сухова-Кобылина (Расплюев) и т. д.

Читать далее

Юмор как понятие

Определения юмора

Гёте назвал юмор одним из элементов гения, а Бернард Шоу дал ему еще более высокую оценку: «…юмор – черта богов!.. Нет ничего серьезнее глубокого юмора». Юмор присущ любому человеческому коллективу, на любой стадии развития. «Смех свойствен одному токмо человеку», – говорится в Словаре Академии Российской 18 в. «Где смех, там человек; скотина не смеется», – писал М.Горький. Можно представить себе общество, не знающее слез и печалей, но общество без смеха, без юмора, без шутки – такое и представить себе трудно.

В чем сущность комического? Задаваясь этим вопросом, мы вступаем на скользкий путь, от чего предостерегают многие авторы. Одни говорили о бессмысленности определения сущности комического, о том, что всякое размышление убивает смех. Другие, не отрицая важность подобного определения, подчеркивали его трудность, а может и невозможность: «…юмор – область, которая не подлежит определению. И каждая новая попытка определить его приводит только к юмору» (З.Паперный). Теоретики комического отмечают, что «ни одному из исследователей <…> не удалось создать универсального и исчерпывающего определения» (Б.Дземидок). И это притом, что над проблемой комического более двух тысячелетий работали и психологи, и социологи, и искусствоведы, и филологи, и философы (в том числе создатели философских систем, такие, как Аристотель, Гоббс, Кант, Гегель, Шопенгауэр, Шеллинг).

Аристотель говорил: «Смешное – это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное». Иллюстрируя основные признаки комического, указывают, например, на ситуацию падения на улице важного господина, – падения, сопровождаемого нелепыми телодвижениями, но ни для кого не опасного. Заметьте, что смех тотчас прекратится, если мы увидим кровь или услышим стоны! Вышучивание чего-то дорогого, близкого нам также неуместно и вызывает протест. Отсюда реплики типа «Этим не шутят!» и анекдоты о неуместных шутках. Известен случай, как петербуржцы, обычно восхищавшиеся остроумием актера П.А.Каратыгина, осудили его, когда он на похоронах брата, В.А.Каратыгина, усиливаясь протиснуться к гробу покойного, не утерпел и сказал каламбур: Дайте мне, господа, добраться до братца!

Неуместный, в том числе невольный каламбур может звучать почти кощунственно – как, например, фраза в телевизионной программе «Время» (20 декабря 1988): «Землетрясение в Армении потрясло всех советских людей».

Возникает вопрос: а как же «черный юмор», шуточки типа: Шапочки в ряд, тапочки в ряд – / Трамвай переехал отряд октябрят? Однако это не нарушает аристотелевский принцип личной безопасности: в «черном юморе» мы ведь имеем дело не с подлинными ужасными происшествиями, а с вымышленными. Более того, предметом юмора могут стать даже и подлинные трагические события. Василь Быков в повести Карьер пишет о своем герое: «Агеев знал немало людей, которые о своем военном прошлом, зачастую трудном и даже трагическом, имели обыкновение рассказывать с юморком, посмеиваясь над тем, отчего в свое время поднимались волосы дыбом, находили в ужасном забавное». Тем самым аристотелевский принцип личной безопасности предполагает, по-видимому, безопасность в настоящем и, возможно, в будущем (вряд ли герои Быкова стали бы «с юморком» говорить об ужасных событиях, ожидающих их в будущем).

Особенно трудно определить границы допустимого в случае, когда объектом комического является произведение искусства. Любопытно, что сами авторы гораздо терпимее относятся к комической перелицовке их произведений, чем их горячие поклонники. Вл.Новиков, автор «Книги о пародии», указывает целый ряд эпизодов из жизни Жуковского, Пушкина, Блока, Ахматовой и других авторов, которые не прочь были посмеяться над пародийной переделкой своих произведений, а то и провоцировали подобные переделки. Вот, например, эпиграмма, которую поэт 18 в. В.Капнист написал сам на себя (как бы от лица своих читателей): Капниста я прочел и сердцем сокрушился: / Зачем читать учился!

«Истинные ценности не боятся испытания смехом и даже в какой-то мере в нем нуждаются. Вспомним, как беззаботно смеется пушкинский Моцарт, слушая безбожно коверкающего его музыку трактирного скрипача. И как нетерпим к насмешкам и гримасам Сальери: «Мне не смешно, когда маляр негодный / Мне пачкает Мадонну Рафаэля, / Мне не смешно, когда фигляр презренный / Пародией бесчестит Алигьери» (Вл.Новиков).

Читать далее